clio_historia (clio_historia) wrote,
clio_historia
clio_historia

Categories:

Охота за императором: убийство Александра II и народовольцы.




13 марта 1881 года взрывом бомбы был убит император Александр II. Очередное покушение, на этот раз увенчавшееся успехом, подвело черту под 15-летним периодом, который трудно назвать иначе как охотой на императора. За полтора десятка лет на Александра покушались шесть раз, и это только осуществлённые нападения.

Чем император заслужил такую ненависть?

Был ли он чудовищным сатрапом, евшим детей и вешавшим подданных за косой взгляд?



Вовсе нет. Напротив, это самый либеральный царь за всю историю Российской Империи, по деятельной энергии своего правления стоявший вровень с Петром I. Великие реформы Александра можно сравнить разве что с петровскими: за 15 лет было коренным образом переустроено русское общество, отменено крепостное право (причём крестьян отпустили с землёй). Судебная реформа поставила русские суды на одну ступень с лучшими европейскими образцами. Земская реформа создала реально действующее местное самоуправление. Финансовая реформа оказалась так хороша, что получившуюся систему почти не меняли до самой революции.

В 1863 году приняли самый либеральный за всю историю Империи университетский устав. Наконец, была вовсе отменена вызывавшая много нареканий система рекрутского набора, её заменили современной воинской обязанностью. Евреям, окончившим университет, позволили вместе с семьями селиться за чертой оседлости.

Успех сопутствовал императору и во внешней политике: победа над турками, окончательное завершение полувековой Кавказской войны, продвижение в Среднюю Азию. Царствование Александра II было во всех отношениях блестящим: ни одного провала и масса своевременных и современных реформ. И вместе с тем — неслыханное в прежние времена недовольство, всеобщий пожар в умах, революционный террор. В обществе как будто что-то сломалось. Обычная картина «юноша не захотел учиться и попал в плохую компанию» в России тех лет перевернулась с ног на голову: «в плохую компанию» попадали как раз прилежно учась. Как университет — так револьверы, динамит, боевые подруги, убийства, конспиративные квартиры.

Как это получилось? И мог ли Александр что-либо изменить?

Гражданская активность и вольнодумство существовали и в николаевские времена. Взять хотя бы Герцена, Бакунина или петрашевцев. Но это были цветочки, по-настоящему кровавые социалистические ягодки созрели к 60-м годам. Первой ласточкой стал Дмитрий Каракозов, совершивший покушение на императора в 1866 году. Этот небогатый дворянин состоял в кружке своего кузена Ишутина. Там обсуждали, как бы поскорее устроить крестьянскую революцию, и в конце концов сошлись во мнении, что лучше всего убить царя, а потом уж крестьянское восстание непременно вспыхнет само собой. Каракозов сам себя объявлял психически больным человеком — дескать, от осознания несовершенства мира хотел покончить с собой, но вместо этого решил убить царя, чтобы своей гибелью принести пользу человечеству. Он мог изображать сумасшедшего, надеясь избежать петли, но его родственник Ишутин тоже в конце концов тронулся умом, то есть наследственность, пожалуй, и правда была дурная.

16 апреля 1866 года Каракозов выстрелил в императора во время его прогулки по Летнему саду, но промахнулся. Террориста схватили, но государь решил перекинуться с ним парой фраз, решив поначалу, что тот поляк (совсем недавно подавили очередное польское восстание). Однако Каракозов назвал себя русским и объявил, что стрелял, чтобы отомстить за обманутых крестьян, которым царь не дал земли. Через несколько месяцев неудавшегося убийцу повесили.


Пример Каракозова вдохновил знаменитого Нечаева. Нечаев ничем особенным на революционном поприще не прославился, но породил совершенно новый типаж революционера — не возвышенного романтика-идеалиста и мечтателя о всенародном счастье, а патологического маньяка, отморозка, ради личной власти готового на все. Он, например, организовал с подельниками убийство студента Иванова, всего лишь не поддержавшего идею предводителя о расклеивании листовок. После убийства Нечаев бежал за границу, там успел пообщаться со старым поколением революционеров и ужаснул их своей совершенной отмороженностью. Позднее борца выдали в Россию, и дни свои он закончил в Петропавловской крепости.

Увы, Нечаев успел написать свою главную работу — «Катехизис революционера». И сам борец с режимом, и его шахидская проповедь произвели огромное впечатление на общество. Достоевского эта история вдохновила на написание «Бесов»; книга была закончена в 1872 году и вместо реализма получилось страшное предсказание. Молодежь же от нечаевского людоедства сходила с ума: для нее это был всадник апокалипсиса, сеющий чуму и смерть, но одновременно обещающий грядущий рай для избранных (народовольцы достаточно долго строили планы освобождения Нечаева из крепости). Нечаевский кодекс шахида учил:

«Революционер вступает в государственный, сословный и так называемый образованный мир и живет в нем только с целью его полнейшего, скорейшего разрушения. Он не революционер, если ему чего-нибудь жаль в этом мире. Если он может остановиться перед истреблением положения, отношения или какого-либо человека, принадлежащего к этому миру, в котором — все и все должны быть ему равно ненавистны.

Все это поганое общество должно быть раздроблено на несколько категорий. Первая категория — неотлагаемо осужденных на смерть. Да будет составлен товариществом список таких осужденных по порядку их относительной зловредности для успеха революционного дела, так чтобы предыдущие номера убрались прежде последующих.

При составлении такого списка и для установления порядка должно руководствоваться отнюдь не личным злодейством человека, ни даже ненавистью, возбуждаемой им в товариществе или в народе. Должно руководствоваться мерою пользы, которая должна произойти от его смерти для революционного дела.

Спасительной для народа может быть только та революция, которая уничтожит в корне всякую государственность и истребит все государственные традиции, порядки и классы в России. Товарищество поэтому не намерено навязывать народу какую бы то ни было организацию сверху. Будущая организация без сомнения вырабатывается из народного движения и жизни. Но это — дело будущих поколений. Наше дело — страстное, полное, повсеместное и беспощадное разрушение».

Пожалуй, это самый выдающийся манифест человеконенавистничества из всех когда-либо написанных. В скором времени вольные и невольные последователи Нечаева стали воплощать эти строчки в жизнь на практике.

Спустя год после первого покушения, в 1867 году, в императора стреляли снова. На сей раз это действительно сделал поляк, Антон Березовский. Дело происходило в Париже. Охрана успела среагировать и в последний момент толкнуть стрелка под руку — пуля попала не в царя, а в лошадь. Березовского тут же схватили. На суде он заявил, что действовал в одиночку, а русского монарха задумал убить ещё в колыбели. Березовского приговорили к пожизненной каторге в Новой Каледонии и спустя 40 лет помиловали.


После этого покушений не было 10 лет. Русские революционеры надеялись на крестьянский бунт и организовывали хождения в народ — желая, надо полагать, вживую изучить, что такое этот загадочный mujik, о котором столько толкуют в книгах и который непременно построит новое справедливое общество. Сами борцы с режимом по большей части происходили из семей дворян, миллионеров, крупных чиновников и генералов, и представляли себе абстрактный народ и его страдания весьма смутно.

Идея провалилась. Толкующие про передел земли и восстание народники крестьянам казались подозрительными — с ними говорили неохотно, а иногда и вовсе сдавали полиции, принимая за агентов помещиков, готовящих революцию, чтобы опять восстановить крепостное право.

Тогда народники сменили тактику и попытались осесть на местах. Они переодевались в крестьянское платье и пробовали устроиться среди местных крестьян, чтобы вести среди них агитацию. Увы, жившие в мире абстрактных идей революционеры ничего не смыслили в крестьянском труде, и община либо смеялась над ними, либо вовсе прогоняла (общины вообще неохотно принимали новых членов, тем более таких подозрительных).

Фигнер вспоминала:

«В первый раз в жизни я очутилась лицом к лицу с деревенской жизнью, наедине с народом, вдали от родных, знакомых и друзей, вдали от интеллигентных людей. Признаюсь, я почувствовала себя одинокой, слабой, бессильной в этом крестьянском море. Кроме того, я не знала, как и подступить к простому человеку».

К середине 70-х стало очевидно, что хождение в народ провалилось. Кроме того, власти начали обращать на революционеров пристальное внимание — народники, например, распространяли подложные прокламации от императорского имени об отмене собственности на землю, надеясь возбудить смуту и беспорядки. Само народничество раздробилось на несколько лагерей, из которых выделились два основных крыла: пропагандистское — более умеренное и либеральное, выступавшее за воздействие словом и эволюцию существующих порядков, и заговорщицкое — объединявшее радикалов, выступавших за политический террор и полное разрушение существующего строя.

Какое-то время два лагеря сосуществовали в рамках крупнейшей народнической организации «Земля и воля», но в конце 70-х она раскололась. Большинство лидеров движения выступили за политический террор. Плеханов, отстаивавший необходимость «работы в поле» с населением, покинул организацию, основав «Черный передел», который остался на консервативных народнических позициях, но вскоре прекратил свое существование. Сам Плеханов, кстати, в эмиграции стал зачинателем русского марксизма.


Оставшиеся народники оформились в организацию «Народная воля», теперь уже чисто террористическую. Серьезной экономической программы у народников просто не было, а политическая умещалась в несколько пунктов: заменить армию территориальными ополчениями, раздробить государство на самоуправляемые общины, а крестьян заставить жить коммунами и работать сообща, как на фабриках. От последней меры должны были исчезнуть эксплуатация и притеснения. И вот этот примитивный до дегенеративности фурьеризм считался в интеллектуальной среде того времени чуть ли не высшим интеллектуальным проявлением революционной демократии.

Любопытно, что поначалу народовольцы собирались после крушения монархии созвать Учредительное собрание, которое определит дальнейшее устройство страны, но потом стали склоняться к прямому захвату власти, потому что «народ все равно с восторгом примет наши идеи». Ошанина вспоминала:

«При своем образовании все члены Комитета (за исключением меня) были народниками. Под конец все стали более или менее якобинцами, сохраняя разумеется, веру в народ (в том смысле, что он примет с восторгом то, что сделаем для него мы)».

Основным методом народовольцы выбрали террор. Государство по их мысли должно было либо развалиться и скатиться в хаос — после этого «народные традиции» сами собой порождали новое справедливое общество. Либо власть, уставшая от террора, поддавалась давлению и сама начинала революционные преобразования.

Отдельные буйные народовольцы начали беспорядочный террор, не дожидаясь расколов и распоряжений сверху. На этом поприще особенно выделился Валериан Осинский, сформировавший в Киеве свой собственный Исполнительный комитет. Осинский был сыном генерала, вдобавок богатого помещика. Вскоре после поступления в институт путей сообщения он уверился, что железные дороги — это средство эксплуатации человека, и бросил учебу. В советских панегириках так и писали:

«Исследовав вопрос глубже, он пришел к убеждению, что, может быть, отвлеченно рассматриваемые, железные дороги представляют полезное учреждение, в действительности же служат лишь новым поводом к эксплуатации народа. Попытаться личным влиянием обуздать своекорыстие деятелей, собственным примером дать образец, честного исполнения общественных обязанностей Осинский не хотел, потому причину злоупотреблений определял в общих недостатках социального устройства и подобную попытку считал паллиативом, могущим воздействовать на следствие, а не на причину зла».


Осинский решил, что убивать людей куда веселее, и всецело отдался этому увлекательному занятию. В 1878 году он организовал два покушения. Одно из них, на товарища киевского прокурора, окончилось неудачей — жертву не смогли даже ранить. Зато второе, против адъютанта Киевского жандармского управления Гейкинга, оказалось успешным. Стоит отметить, что протобольшевики выбирали жертвы наугад — никто из убитых не отличался жестокостью и не был личным врагом революционеров. Гейкинг и вовсе считался либералом. Один из народников, Тихомиров, позднее признавал:

«Убийство Гейкинга было большой мерзостью. Этот Гейкинг совершенно никакого зла революционерам не делал. Он относился к своей службе совершенно формально, без всякого особого усердия, а политическим арестованным делал всякие льготы».

Непосредственным исполнителем убийства был сын священника Григорий Попко, подошедший к Гейкингу со спины и ударивший его кинжалом. Убегая от преследования, боевик начал палить по прохожим — убил одного человека и тяжело ранил другого. За несколько лет до этого Попко убил рабочего, которого заподозрил в сотрудничестве с Охранным отделением. К слову, подельником террористов был Федор Юрковский, сын героя обороны Севастополя Николая Юрковского.


Парадоксальная история: отец героически погиб на войне, а сын вырос настоящим необузданным животным, жаждущим крови. Он был настолько отморожен, что его отказывался принимать к себе даже лидер террористов-народовольцев Желябов. Юрковский потом честно признался своей подруге, что убивать людей ему легче, чем бешеных собак. Впрочем, подруга после этого полюбила революционера ещё сильнее. Юрковский сорил деньгами направо и налево (как уже говорилось, он происходил из богатой семьи), неизменно появлялся в обществе революционеров, с кинжалом и револьвером — всё это производило очень большое впечатление на экзальтированных девочек характерного типажа «святая грешница», в поисках острых ощущений убегавших от богатых родителей к революционерам. Фигнер вспоминала:

«Передо мной был красавец — брюнет южного типа, среднего роста, широкоплечий силач, с правильным овалом и чертами породистого лица, обрамленного черной бородой. С небольшим улыбающимся ртом и черными, необыкновенно большими глазами, смеющимися, плутовскими, мечущими искры, — на него нельзя было не обратить внимания.

Совершенно исключительной среди нас была и духовная физиономия его. Такой бесшабашной, веселой, необузданной, удалой головы ни раньше, ни позже я не встречала. Это было настоящее дикое дитя природы, не знающее и не желающее знать, что такое дисциплина, подчинение своей воли воле коллектива. И как был он степным конем, не знающим узды, так необузданным одиночкой и остался до конца.

Его отношение к нам, женщинам-революционеркам, было совсем иное, чем у других наших друзей: у них было простое товарищество, а Юрковский метал искры, ухаживал и угождал, старался исполнять прихоти, вызывал капризы, смех и шалости своими шутками и остротами.

К мало-мальски серьезным занятиям, к умственному труду или чтению Юрковский был совсем не способен и не чувствовал потребности ни в чем подобном. От природы он был умен и не без способностей, но ему нужны были движение, шумиха, постоянное общение с людьми, разнообразие впечатлений, что-нибудь возбуждающее, стимулирующее».

Позднее Юрковский принимал участие еще в одном убийстве показавшегося ему подозрительным человека, грабил казначейства и закончил жизнь в Шлиссельбургской крепости.

После убийства Гейкинга южный филиал народовольцев разгромили, а большая часть активистов попала за решётку. Осинского повесили в Киеве. К тому моменту народовольческие лидеры, наконец, созрели для террора, но их неожиданно опередил никому не известный Соловьев. Сын петербургских мещан, он около 10 лет преподавал в уездном училище. В молодости Соловьёв был фанатично религиозен, но потом спутался с социалистами и так же фанатически уверовал в революцию. Он считался членом народнической «Земли и воли», но рядовым и ничем не примечательным. Судя по всему, Соловьев действительно действовал один — по крайней мере, народовольцы и потом, когда стало можно, не признавали его за своего.

14 апреля 1879 года в окрестностях Зимнего дворца Соловьев открыл стрельбу по императору. Хотя он выпустил пять пуль, ни одна из них не достигла цели. Боевика повесили на Смоленском поле — это была одна из последних публичных казней; потом террористов станут казнить на пустырях и во дворах тюрем, чтобы не создавать им ореола героев — вид нигилиста на эшафоте неизменно пробуждал у психически нестабильной молодёжи ассоциации с распятием Христа и мечты о красивой мученической смерти за революцию.


7 сентября 1879 года, через два с половиной месяца после фактического оформления движения, лидеры народовольцев «вынесли приговор» российскому императору. Вот как это выглядело в воспоминаниях Фигнер:

«На третьем и последнем заседании Липецкого съезда, посвященного обсуждению будущих предприятий общества, Александр Михайлов произнес длинный обвинительный акт против императора Александра II. Это была одна из самых сильных речей, какие мне приходилось слышать в своей жизни, хотя Михайлов по природе и не был оратором.

В ней он припомнил и ярко очертил сначала хорошие стороны деятельности императора — его сочувствие к крестьянской и судебной реформам, а затем приступил к изложению его реакционных преобразований, к которым прежде всего относил замену живой науки мертвыми языками в средних учебных заведениях и ряд других мероприятий назначенных им министров. Император уничтожил во второй половине царствования, говорил Михайлов, почти все то добро, которое он позволил сделать передовым деятелям шестидесятых годов под впечатлением севастопольского погрома.

Яркий очерк политических гонений последних лет заканчивал эту замечательную речь, в которой перед нашим воображением проходили длинные вереницы молодежи, гонимой в сибирские тундры за любовь к своей родине, исхудалые лица заключенных в тюрьмах и неведомые могилы борцов за освобождение».

Михайлов: «Я хочу напомнить вам бесконечную цепь жертв самодержавия. Шеренги повешенных по утвержденным самодержцем Александром Вторым приговорам, тысячи лучших людей гниют на каторгах, в зловонных тюрьмах, умирают в сибирских ссылках. Все это по указанию и распоряжению Александра Романова, царя-вешателя, царя-душителя, царя-кровопийцы. Мы не можем ему простить, кровь и смерть наших товарищей, жестокое угнетение, ужасающую нищету многомиллионного труженика народа».


Фигнер: «Михайлов перечислял имена жертв, казненных Александром II, перечисляя случаи жестокости, вероломства и подлости им совершенные. И закончил вопросом:

— Должно ли ему простить за два хорошие дела в начале его жизни все то зло, которое он сделал затем и еще сделает в будущем? — спросил Михайлов в заключение и все присутствующие единогласно ответили:

— Нет!»

Увлекательно наблюдать, как люди накручивают сами себя, рассказывая друг другу про «шеренги повешенных»: смертная казнь в те времена была редчайшим событием. Даже отморозка Попко, убившего несколько человек, не казнили, а отправили на пожизненную каторгу, как и маньяка Нечаева. Повешенных при Александре «политических» можно пересчитать по пальцам одной руки — да и то большая часть из них лишилась жизни за покушение на самого императора, что в любой другой европейской стране наказывалось не менее строго.

Тем не менее народовольцы со всей энергией взялись за дело, и уже спустя три месяца организовали первый теракт на железной дороге. 1 декабря 1879 года они попытались взорвать царский поезд неподалеку от Москвы. Делу помешала случайность: император возвращался из Крыма в царском поезде, который традиционно сопровождал так называемый свитский поезд — состав со свитой и багажом. Обычно свитский поезд ехал впереди, а императорский следовал за ним. Однако в Харькове паровоз свитского состава сломался. Александр не захотел ждать, и поехал впереди, а свиту пустили следом. Террористы не подозревали, что произошла рокировка, и подорвали второй состав.


Теракт был организован изобретательно. Народовольцы купили домик, примыкавший к железной дороге. Затем к рельсам сделали подземный подкоп, заминировали его, а в хибару вполне в духе чеченских боевиков провели провода для дистанционного подрыва. Дом располагался поблизости от путей, а по соседству жил фанатичный старообрядец, принципиально не общавшийся с никонианами. К слову, никто так и не узнал, откуда у народовольцев брались деньги. Тихомиров позднее многозначительно вспоминал:

«Ежемесячный бюджет Исполнительного Комитета в течение нескольких лет колебался около 5000 рублей ежемесячно. Конечно, не студенты давали „на дело“ эти 60 000 рублей в год».

Дом был приобретен на имя некоего Николая Сухорукова и его жены. В действительности под именем Сухорукова скрывался Лев Гартман, выходец из немецких колонистов. Роль его жены играла Софья Перовская — пожалуй, самый примечательный персонаж из всех народовольцев. Представьте, что Ксения Собчак вдруг бросает все и уходит в подполье швыряться бомбами ради счастья рабочих Уралвагонзавода, а потом руководит покушением на Путина — получится в точности Перовская. Революционерка приходилась правнучкой графу Разумовскому, министру просвещения при Александре I и сыну последнего Запорожского гетмана. Отец Перовской был губернатором Санкт-Петербурга и после покушения Каракозова перешёл в совет министра внутренних дел.


Завербовали Перовскую очень просто. Софья пошла учиться на Аларчинские женские курсы, где было много хороших девочек из правильных семей. Там она познакомилась с Верой Корниловой — дочкой владельца фарфоровой фабрики. Вера к тому моменту уже дружила с учившейся там же дочерью крупного орловского помещика Шлейснера — Ольгой. А Ольга была влюблена в сына еврейского миллионера Марка Натансона, который к тому моменту уже успел недолго посидеть в Петропавловской крепости и был у девочек популярнее, чем рок-звезды в 60-е. Он говорил красивые и правильные слова о самосовершенствовании и высокой морали. Молоденькие институтки, всю жизнь проведшие под крылом богатых родителей и знавшие жизнь за пределами поместья исключительно по книжкам, моментально сдавались темпераментному напору «бывалых» революционеров — те казались им благородными рыцарями, воюющими с несправедливостью. На тех же курсах завербовали дочку генерал-майора фон Герцфельда, позднее вышедшую замуж за отмороженного Осинского.

Все они вступили в кружок Натансона-Чайковского. Чайковский тоже замечательный персонаж: он уехал из России и основал в Америке коммуну «богочеловеков», потом учредил «Фонд вольной русской прессы в Лондоне», долго жил в британской столице, в годы революции 1905 года организовывал поставки оружия из Британии. Англичане его хорошо знали и назначили главой Северной области, когда в Гражданскую высадились в Мурманске. Под конец жизни Чайковский входил в руководство ложи Великого востока народов России и умер в Лондоне уже в 20-е.

Натансон и вовсе вернулся в Россию в 1917 году в том самом пломбированном вагоне и немедленно расколол эсеров, возглавив левую фракцию (именно Натансон поддержал идею большевиков разогнать Учредительное собрание). В общем, революционеры пожили вдоволь — в отличие от тех юных дурочек, которые повелись на их красивые сказки о самосовершенствовании и сгинули на каторге от туберкулеза или провели остаток жизни в ссылках.


Отец пытался повлиять на Перовскую, запретив ей общаться с сомнительными друзьями, но она убежала из дома, полностью окунувшись в революцию. Несколько раз Софья попадалась жандармам, но от ссылок её, по всей видимости, спасало заступничество отца. Впрочем, в 1878-м Перовскую наконец сослали, но она бежала.

После неудавшегося покушения Гартман решил уехать из страны и отправился в Париж, однако там его нашли русские агенты, и французское правительство получило запрос об экстрадиции. Формально французы согласились, но на деле устроили шумную кампанию в защиту террориста, первую скрипку в которой играл сам Гюго.

Гюго к тому моменту был глубоким стариком, давно написавшим свои лучшие книги. В последние годы он с позиции живого бога взирал на молодежь, то и дело просившую его подмахнуть какую-нибудь прокламацию или воззвание в чью-нибудь поддержку. Престарелый писатель не особенно вникал в подробности и раз за разом с большим удовольствием воспроизводил один и тот же шаблон: деспотизм, тирания, кровопролитие, доколе.

Поскольку Гюго был невероятно популярен именно у российской читающей публики, эмигранты-революционеры всеми способами пытались добиться встречи с ним и подписи под очередной прокламацией. Кажется, Гюго поучаствовал вообще во всех их кампаниях начиная от польского восстания и заканчивая народовольцами. В защиту Гартмана он написал такое воззвание:

«Вы — правительство лояльное. Вы не можете выдать этого человека, между вами и им — закон, а над законом существует право. Деспотизм и нигилизм — это два чудовищных вида одного и того же действия, действия политического. Законы о выдаче останавливаются перед политическими деяниями. Всеми народами закон этот блюдется. И Франция его соблюдет. Вы не выдадите этого человека».

Французы действительно не выдали Гартмана. Очень, мол, хотели, но сам Гюго разозлился, а куда мы, жалкие пигмеи, против такого человека — его устами говорит сама Франция.

Тем не менее, чтобы сохранить хоть каплю приличия, Гартмана выслали из страны на все четыре стороны, и он уехал в Америку.

Уже через два с половиной месяца, в феврале 1880 года, на императора было совершено очередное покушение. На этот раз взрыв прогремел в Зимнем — и снова Александра спасла случайность: царь ждал гостей к обеду, но те опоздали, и его не оказалось в столовой. Вместо императора погибли 11 солдат из дворцовой охраны (все — герои русско-турецкой, переведённые во дворец за особые заслуги). Организатором и исполнителем теракта был Степан Халтурин — рядовой народоволец, уже после взрыва введенный в состав Исполнительного комитета (узкого кружка самых видных народовольцев, осуществлявшего тотальное руководство над всеми действиями движения).

















































ССЫЛКА





Интересуетесь историей? Милости прошу!


Tags: Российская империя
Subscribe

Recent Posts from This Journal

Buy for 10 tokens
Buy promo for minimal price.
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 40 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →